Суббота, 06.03.2021, 08:24
Приветствуем Вас, Гость! | RSS

 

Пресса и книги

Главная » Пресса и книги » Книги

Říkám to písní. Глава 1. Часть 4 - Гитара от друга
Дома мне не пришлось ничего говорить, и мама уничтожила последний кусочек вышитого платочка. Отец, не произнеся ни слова, подошел к шкафу, в котором пылились справочные пособия, вынул их и молча бросил передо мной на стол. Потом произнес краткую, но емкую речь, против которой нечего было возразить.

Вскоре одним прохладным утром я стоял с чемоданом в руке на перроне Главного вокзала, где собралась стайка пятнадцатилетних верзил, у которых душа ушла в пятки, хоть они и покуривали с бесстрашным видом. Я внимательно смотрел на них и думал о том, как глупо и бессмысленно садиться вместе с ними в поезд и ехать куда-то в Хеб, где из меня через три года получится электрик.

Но на дальнейшие размышления у меня не было времени. Появился какой-то «фельдфебель» в кожаном пальто и сказал мне: «Выплюнь жвачку и встань с остальными». Высоким пронзительным голосом «фельдфебель» зачитал список имен, в котором мое имя на этот раз, к сожалению, было. Родители вытащили носовые платки, а мы сели в поезд, который через несколько минут исчез в виноградском туннеле.

Я ходил по коридору и заглядывал в купе, раздумывая, куда присесть. В одном купе уже резались в карты. После грустного расставания это мне показалось несколько циничным, и туда я не сел. В следующем купе кто-то развернул на коленях сверток с двумя копчеными селедками, а остальные зажали носы. И это купе меня не привлекло. В третьем купе сидел один парень, играл на гитаре и пел «Так хотеть пить может только сенбернар или старый Том». В это купе я вошел.

На вокзале в Хебе было пустынно. Когда мы вышли из поезда, никто нас не встречал. Мы отправились в интернат за городом, который, по словам «фельдфебеля», должен был стать нашим вторым домом. Я ждал, не объявит ли «фельдфебель» себя нашим вторым отцом, чтобы нам веселей шагалось.

В интернате нас встретили шницелем и торжественной речью. И то, и другое было на уровне и наполнило нам голову и желудок. Из речи я узнал, что я – это будущее народа, и что я решился на что-то такое, на что у буржуазных неженок никогда бы не хватило отваги. Во время этой речи совесть говорила мне, что я не решился на это сам, и мне казалось, что шницель я не заслужил. Остальные чувствовали себя героями, потому что это были большей частью добровольцы. После этого мы разместились в общежитии. Товарищ по купе сел на кровать, взял гитару и до вечера пел «Я бы снял себе дом с флюгером на крыше...»

А потом потянулись дни, похожие один на другой. Дни, к которым я не был готов и должен был привыкать. Не обошлось без вздохов, а порой и без тайных слез.

Потихоньку я прокладывал себе дорогу от побудки и утренней зарядки к первым опытам сверления, подпиливания, обточки и шлифовки, постепенно я привык к тому, что в руке у меня вместо кисти отвертка, а передо мной вместо холста – цеховой станок. Привыкал я и к тому, что по городу ходим в шеренге по три и люди на нас оглядываются. Ходили мы так каждый день, через весь город до фабрики и обратно, я рядом с товарищем по купе, с гордо поднятой головой, пели «Как я люблю мохнатый кактус» и оглядывались на девушек.

Почти каждый день после обеда за нами приезжал грузовик и отвозил всех нас в поле, где мы рвали лён, курили сигареты и бессовестно хвалились один перед другим. Время бежало от понедельника к понедельнику, и порой мир казался довольно-таки сносным.

В следующих строчках я хочу рассказать о первом нежном чувстве, которое зародилось в сердце пятнадцатилетнего ученика и наделало там большой переполох.

На первые свидания я ходил каждую среду с трех до пяти часов, потому что это было личное время, когда разрешалось выходить за покупками, как было указано в распорядке дня. Из-за неприятного расхождения между желанием что-то купить и содержимым карманов каждый из нас в свободное время с большей охотой либо бродил по городу, глазея по сторонам, либо смущенно пытался флиртовать. И я в этом не отличался от своих товарищей.

В один прекрасный день оказалось, что со мной рядом идет улыбчивая блондинка, которая воплощала в себе всё, о чем до той поры я мог только мечтать. С того момента моя рабочая неделя превратилась в царство мечтаний и безумных фантазий, из которых меня время от времени вырывало либо ругательство, либо подзатыльник, в зависимости от того, что именно я сломал или испортил. Но я терпел всё с наивной радостью, потому что терпел ради Нее. Я представлял себе, что проживаю тяжелый период своей жизни в изгнании на Дьявольских островах, хозяева которых не скупятся на побои, откуда я каждую среду убегаю наперекор колючей проволоке и вооруженным стражам на свободу, за любимым существом. Когда я задавал себе вопрос, почему я каждый раз возвращаюсь назад, этот роман я заканчивал и представлял себе что-то другое.

Ту девушку звали Власта. Она училась в «одиннадцатилетке», и ее деликатные манеры и поведение были по моим представлениям идеальной основой для счастливого супружества. Однако нашим отношениям не суждено было развиваться так идеально. Виноват во всём был я сам. Прежде всего, я не сказал ей, что я из интерната, где учусь на электрика. Я представился ей как актер театра и кино. Когда она спросила меня, почему она никогда не видела мое лицо ни в одном фильме или спектакле, я сказал ей, что только что вернулся из заграницы, а в Хебе я просто отдыхаю.

На свиданиях я описывал ей разные случаи на киностудии и свои первые «артистические» успехи, и так далеко уносился на крыльях своей юношеской фантазии, что Власта глядела только на меня и на мой поношенный пиджак, пиджак звезды, в карманах которого она грела руки, когда становилось холодно. А я всё говорил и говорил, при этом внимательно избегая мест, где мы могли бы остаться одни, потому что я знал из книжек, что в таком случае должен буду ее поцеловать – а я не знал, как это делается. Ребятам в интернате я, наоборот, до поздней ночи рассказывал о поцелуях, которыми она меня осыпала, и о своей большой любви, что вызывало нескрываемое восхищение. На несколько недель я отождествил себя со своим кумиром Олдржихом Новым, который тогда для меня символизировал верх мужского совершенства, а временами я даже чувствовал превосходство над ним.

Однако моя первая «звездная» карьера не продлилась долго и закончилась одновременно с первой любовью. Товарищи однажды остановили в городе мою избранницу и всё обо мне рассказали. С того дня каждую среду я проводил свободное время в полях, глотая горькие слёзы. Там я простудил почки и серьезно заболел. Несколько осмотров врачей, переписка с родителями и разговор с директором интерната привели к тому решению, что по состоянию здоровья дальнейшее обучение я буду продолжать в Праге.

Я стоял над чемоданом, собирал вещи, и мне казалось, что этот год в Хебе прошел слишком быстро. Вдруг мне стало грустно при мысли, что через минуту я попрощаюсь с интернатом, что уже никогда больше не пройду через весь город в шеренге по три, и что закончились соревнования по дерганию льна. Товарищ по купе сидел на своей кровати и не играл. Мне казалось невероятным, что мы уже никогда больше не споем с ним вместе. Когда я собрал все вещи и в шкафу не осталось ничего, чем можно было бы оттянуть время, мы посмотрели друг на друга и сказали – «пока». Он молча подал мне свою гитару и сказал: «Теперь она твоя...» Я медленно шел к воротам, держа в одной руке чемодан, а в другой гитару, и на душе у меня была печаль. Когда у ворот я поднял глаза, передо мной стояла... Власта. Меня обдало жаром, захотелось убежать, но бежать было некуда. Она подошла ко мне, поцеловала меня в щеку и сказала, что по-прежнему меня любит...

Я уезжал в Прагу с убеждением, что женское сердце намного лучше и благороднее мужского. И до сих пор я в этом убежден, хотя мою первую любовь безвозвратно унес ветер и я больше никогда ее не видел.




Перевод - annyusha

Категория: Книги
Просмотров: 1726 | Рейтинг: 5.0/4
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Поиск по сайту
Меню раздела
Мини-чат
Форма входа
Статистика

Рейтинг@Mail.ru
Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0