Суббота, 06.03.2021, 08:15
Приветствуем Вас, Гость! | RSS

 

Пресса и книги

Главная » Пресса и книги » Книги

Říkám to písní. Глава 1. Часть 3 - Ботинок судьбы
Прежде всего я должен признаться, что лет до пятнадцати я вообще никогда не думал о том, что мог бы кому-то из своих близких украсить жизнь песней. В подростковом возрасте у меня появилась сильная тяга к изобразительному искусству. Первым сюжетом, который я решил изобразить маслом на полотне, были пышные похороны. Мне казалось, что картина удалась. За гробом шло много плачущих женщин и детей, а я стоял у кладбищенской стены и изо всех сил играл на корнете.

Отцу, однако, мое начинание нисколько не понравилось. Во-первых, потому что рисую похороны, во-вторых, вообще потому что рисую, а в-третьих, потому что на картине играю на корнете. Мать погладила меня по голове и через несколько дней принесла мне книгу с репродукциями картин знаменитых художников, которые я в течение нескольких месяцев срисовал. Самые удачные мои копии висят до сих пор в маминой спальне, и мои друзья утверждают, что это глупо, потому что там могли бы висеть гораздо лучшие картины.

Одним словом, живописью я увлекся серьезно. Каждую неделю ездил с мольбертом и красками на природу, представляя себе, что я знаменитый пейзажист.

В школе я охотнее всего рисовал на уроках русского языка. Вовсе не из-за того, что предмет мне не нравился, а потому, что учительница русского так и просилась на картину. Сейчас я уже едва ли могу ее достоверно описать. Знаю только, что ее лицо и фигура были сложены из кривых линий, которые не давали мне покоя и заставляли меня создавать всё новые и новые этюды.

Учительница очень быстро обнаружила, чем я занимаюсь. Несколько раз делала мне замечания, но тщетно. Наконец однажды ее терпение кончилось. Это мирное и доброе существо остановилось надо мной, лицо ее покраснело, она замахнулась на меня рукой. Я видел, как ее рука трясется от гнева. Я сказал: «Если Вам от этого станет легче, то стукните меня...» Не стукнула, а схватилась за голову, потом забрала все мои рисунки, которые лежали на парте, и выбежала с ними из класса.

На следующий день к директору был вызван отец, что нагнало на меня большой страх. Я ждал отца за дверью, но это меня не устраивало, и я приложил ухо к замочной скважине. Я довольно отчетливо услышал строгий голос директора: «Посмотрите, как он нарисовал ту кобылу... Вы знаете, как трудно нарисовать голову коня? Да, и скажите ему, пусть он всё-таки будет более внимателен на уроках русского».

Тем временем дома в ящике росли кипы рисунков, а за шкафом – холстов. Мой классный руководитель в выпускном классе хлопал меня по плечу и закрывал глаза на ту бессмыслицу, которую я творил в письменных работах по математике. Даже и отец понемногу начал смиряться с той мыслью, что из меня получится «художник», и пытался найти смысл в моих картинах. Однажды его вызвали в школу. Тщетно я пытался догадаться, что из моих проделок обнаружилось на этот раз. Когда глава семьи вернулся домой, настало долгое неловкое молчание. Потом мне объявили, что я буду поступать в УМПРУМ (художественное училище в Праге – прим. пер.). Я был вне себя от радости и даже едва не обещал отцу, что к занятиям живописью в качестве хобби добавлю изобретение разных полезных устройств.

Вскоре настало время вступительного экзамена. Помню только то, что утром я тщательно вымылся и надел костюм, который мне разрешалось носить только по воскресеньям и праздникам. Потом мне позвонил Олда и долго шепотом наставлял меня, чтобы я как следует запомнил, что буду рисовать, потому что это наверняка будет обнаженная модель, и я потом буду должен всё ему подробно описать. Наконец я с сильно бьющимся сердцем сел в трамвай. Мне казалось, что все люди надо мной посмеиваются.

По широкой лестнице я вошел в здание УМПРУМ и затем в помещение, которое было указано на письменном приглашении. Я огляделся вокруг, не увижу ли какую-нибудь обнаженную модель, но в помещении все были одетыми и такими же бледными, как и я. Кроме пары отупело-равнодушных лиц, которые появляются здесь каждый год снова и снова – как я узнал позже.

В помещении стояло много настоящих мольбертов, и на каждом лежал ослепительно белый лист бумаги. У меня горели уши, когда я встал к мольберту и трясущимися пальцами вытащил из кармана мягкий карандаш. Потом вошел какой-то профессор. Положил на стол у окна большой старый потертый ботинок с акульим языком и гвоздиками, с оборванными шнурками, и предложил нам приняться за рисование.

Сначала я был разочарован из-за Олды, но потом хорошенько рассмотрел модель и начал рисовать. На нее падал мягкий свет утреннего солнца, и мне показалось, что этот измученный ботинок задрожал и уснул заслуженным сном. Так я его и нарисовал: порванный, запыленный, блаженно спящий в милосердном свете утреннего солнца, ботинок как бы после большого кутежа, после которого он уже, наверное, не очнется. Когда я рисовал, я совершенно забыл о том, что этот ботинок будет решать мою судьбу, и о том, что моя мама дома нервно теребит платок.

Закончив работу, я был убежден, что до сих пор ничего еще мне не удавалось так хорошо. Это чувство я помню очень хорошо, потому что оно потом часто повторялось на сцене перед микрофоном, когда был какой-то важный для меня момент и я сильно волновался.

Я полюбовался своим произведением, написал в уголке «Карел Готт» и отдал листок. Потом снова появился профессор, вошел в помещение, собрал стопку работ и сказал, что вечером объявит нам результаты.

Потом был долгий теплый полдень, я бродил по берегу Влтавы, засунув руки в карманы, и с легким сердцем считал ворон. Разумеется, я был уверен, что мне остается только зайти вечером за зачетной книжкой и расписанием на следующую неделю.

Мы собрались в помещении, где были парты и доска, вплотную друг к другу, много десятков претендентов. Внезапно я осознал, что из этой массы людей через минуту будут выбраны всего лишь несколько человек, и у меня по спине пробежал холодок.

Невзрачный профессор, которого я утром как следует не рассмотрел, начал мне напоминать палача Яна Мыдларя с картины. Я начал кусать губы, когда он вытащил из кармана сложенный лист бумаги с именами принятых на первый курс. Когда он дочитал список, в помещении настала гробовая тишина, и я почувствовал, как жизнь впервые дала мне пинка большим старым поношенным ботинком с акульим языком и гвоздиками, ботинком, который будто только что пробудился к жизни после большого кутежа.




Перевод - annyusha

Категория: Книги
Просмотров: 1799 | Рейтинг: 5.0/4
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Поиск по сайту
Меню раздела
Мини-чат
Форма входа
Статистика

Рейтинг@Mail.ru
Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0