Суббота, 24.06.2017, 18:43
Приветствуем Вас, Гость! | RSS

 

[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 212»
Модератор форума: mummi, annyusha, svi25 
Форум » Форум для общения фанов » Истоки. Биография Карела Готта » Рассказывает сам Карел Готт: книга Říkám to písní
Рассказывает сам Карел Готт: книга Říkám to písní
annyusha Дата: Понедельник, 04.07.2011, 22:09 | Сообщение # 1
Priznivec
Группа: Администраторы
Сообщений: 107
Статус: Оффлайн
Автобиографическую книгу Říkám to písní (букв. "Говорю песней") Карел Готт написал в 1968 году, когда ему было 29 лет. О возникновении этой книги он говорил так: "Я должен ответить на сотни писем, которые я получал и продолжаю получать. Я давно хотел писать кому-нибудь длинные письма, только у меня не было на это времени. Поэтому я попросил своего друга Иржи Штайдла, чтобы он мне помог. Мы с ним просидели много часов, воскрешая в моей памяти давно забытые подробности. Результатом была эта книжка, которую не надо считать ни автобиографией, ни путевыми заметками..." Эта книга - как бы сборник писем, в которых Карел, отвечая на вопросы своих поклонников, рассказывает о начале своего творческого пути.
Не знаю, осилю ли я перевод целой книги, буду размещать на сайте то, что готово на данный момент.
Итак, слово Карелу Готту.[
/size]

[size=14]Глава 1.

Как я хоронил птиц. – Первое путешествие. – Ботинок судьбы. – Гитара от друга. – Аплодисменты в лесу. – Поет Карел Матейчек. – Фабрика или микрофон.
Если бы я сегодня мог выбрать город, в котором мне хотелось бы родиться, я бы непременно снова выбрал Пльзень. Во-первых, из-за друзей, которые постоянно надо мной посмеиваются, говоря, что, даже если я надену самый модный костюм, место моего рождения выдает мой диалект. А во-вторых, по той причине, что в Пльзни происходили самые прекрасные похороны, какие я только помню.
Если у меня и была в раннем детстве какая-то страсть, так это похоронные обряды. Я простодушно с нетерпением ожидал похорон какого-нибудь пльзеньского гражданина, за исключением близких родственников, и провожал каждого до самой могилы, над которой священник произносил траурную речь. Хотя я не понимал ее смысла, она трогала меня до слез. Каждый раз мне хотелось утешить плачущую женщину или ребенка, только я не знал, как это сделать. Думаю, что с тех пор во мне осталось какая-то внутренняя неудовлетворенность тем, что на свете существуют плачущие женщины и дети, и чувство невыполненного долга по отношению к ним.
Больше всего меня умилял корнет (музыкальный инструмент – прим. пер.), из-за которого на каждых похоронах все плакали еще сильнее, до тех пор, пока, наконец, слезы иссякали и на скорбящих снисходил тот особенный мир, который бывает после каждого плача.
Когда долго не было никаких похорон, я находил задавленную кошку или дохлую ворону и торжественно провожал их в последний путь. Перед этим обрядом дома я прилежно репетировал игру на трубе, о чем я, наверное, никогда не забуду, потому что каждый раз при этом получал подзатыльник и замечание: а ну перестань, не то зубы выбью…
Родителей и родственников мое поведение приводило в замешательство, а самый решительный дядюшка смотрел на меня с каким-то священным почтением, потому что он был убежден, что я ненормальный, а такого в нашем семействе еще не было.
А вообще-то я был образцовым послушным ребенком, даже, можно сказать, чересчур чувствительным по отношению к окружающему миру. Хотя мама воспитывала меня строгой рукой, сейчас, слава Богу, по мне этого не скажешь.
На отца я смотрел с уважением и порой с удивлением, потому что он водил меня на футбол и там во всю глотку кричал на каких-то панов, которые бегали по зеленой лужайке и на моего отца не обращали внимания. И до сей поры я не понял, по какой причине столько отцов кричат на них во всю глотку перед своими испуганными сыновьями.
Итак, спортивные состязания не возбуждали во мне никаких чувств. Точно так же я оставался равнодушен и к другим отцовским интересам, которыми он старался меня увлечь еще в раннем детстве. На моем ночном столике скапливались подарки: «Эдисон в пяти лекциях», «Статическое электричество», или эбонитовая палочка и лисий мех… однако оставались там лежать без внимания, так как то, что называют «всё во мне», сопротивлялось той дороге, которую хотел для меня выбрать мой добрый отец.
Что касается строгой руки моей матушки, то я уважаю ее до сих пор (хотя с годами эта рука утомляется и ее влияние ослабевает), потому что именно мать была тем человеком, который никогда не настаивал на том, чтобы я в пятилетнем возрасте умел перемотать катушку динамо-машины или рассчитать центр тяжести статуи святого Вацлава.
Мать научила меня первым песням, которые она потихоньку напевала в те минуты, когда я был доступен воспитательному влиянию. И рассказывала мне, например, о том, как она была на концерте, как там выступал Р.А. Дворский в белом смокинге, какие у него под носом усы и как он поет перед заполненным до отказа залом…
Одним словом, мать символизировала для меня тот мир, в котором мне не угрожали ни крики футбольных фанатов, ни принципы работы электромоторов, и ей я благодарен за веру в то, что человек не обязан оставаться навсегда там, куда его однажды забросила судьба…
Должен признаться, что вплоть до той поры, когда на наш дом упала бомба и мы на время переехали к бабушке в деревню, а потом в Прагу, я был образцово-послушным ребенком, которого гладили по головке за хорошие отметки и вычищенные зубы. (И за заколку в волосах, что теперь кажется мне отвратительным).
В Праге я начал ходить в четвертый класс, где царили такие стихии, с которыми я никогда раньше в Пльзни не встречался и которые мне по этой причине очень импонировали.
Моим лучшим другом моментально стал мальчик с третьей парты у входа, некий Олда Букованский, который покорил меня своим высокомерным отношением к педагогам и непокорностью, на что я сам не был способен. На укоризненные слова он отвечал так, что весь класс взрывался хохотом. Порой целыми днями не показывался на занятиях. В такие дни школа теряла для меня значение, а ответы у доски казались сухими и бесполезными. И наконец настал тот чудесный день, когда Олда решил взять меня с собой. Сухо и деловито он объявил мне, что завтра мы идем на Север, и я должен приготовиться. Я запаковал с собой два кухонных ножа, сломанный компас и по совету Олды натер лицо свиным салом, чтобы на Севере не отморозить нос. Олда обещал добыть собачью упряжку, но на место встречи пришел без нее. Итак, мы отправились пешком, было пасмурно. Ветер продувал мою куртку, и на пятом километре за Прагой у меня появилось чувство, что Север – это такая сторона света, без которой я бы спокойно мог обойтись. Мне начало казаться, что у меня на подбородке вырастает первый лишайник. Но у Олды был решительный вид, казалось, что он намерен уже сегодня добраться до земли Франца-Иосифа. Временами нам удавалось остановить машину и приблизиться к полярному кругу на пару десятков километров. Временами мы прокрадывались между межами в полях около деревень, потому что Олда утверждал, что мы должны сбить с толку СНБ (чешский аналог КГБ – прим. пер.), чтобы они не расстроили наши планы. Но, вероятно, плутали мы неудачно, потому что в конце концов планы нам всё-таки расстроили – в пограничной полосе в районе Циновце. У меня было впечатление, что это уже Север, потому что в помещении, куда нас пустили переночевать, был порядочный холод. Я был благодарен, с одной стороны, пограничникам – за то, что меня не съели белые медведи, а с другой стороны, Олде – за то, что в столь юном возрасте я попал так далеко на север. И сейчас я Олде очень признателен, потому что он пробудил во мне спящего романтика и был первым человеком, который показал мне, каким уверенным и неустрашимым надо быть, если хочешь в жизни куда-то добраться, пусть даже всего лишь до Циновце. Когда потом наши пути разошлись, я долго его вспоминал. Олда, оставаясь верен своей судьбе, которая наделила его великими планами в сочетании с капелькой несерьезности, принялся за неблагодарную работу статиста в театре и кино. Я, в свою очередь, уехал в училище далеко от Праги. Когда несколько лет назад я узнал, что Олда умер от рака, мне долго-долго после этого было грустно. Я понял, что если бы мне захотелось когда-нибудь повторить путешествие на Север, я бы уже никогда не смог пройти такой путь один…

Прежде всего я должен признаться, что лет до пятнадцати я вообще никогда не думал о том, что мог бы кому-то из своих близких украсить жизнь песней. В подростковом возрасте у меня появилась сильная тяга к изобразительному искусству. Первым сюжетом, который я решил изобразить маслом на полотне, были пышные похороны. Мне казалось, что картина удалась. За гробом шло много плачущих женщин и детей, а я стоял у кладбищенской стены и изо всех сил играл на корнете. Отцу, однако, мое начинание нисколько не понравилось. Во-первых, потому что рисую похороны, во-вторых, вообще потому что рисую, а в-третьих, потому что на картине играю на корнете. Мать погладила меня по голове и через несколько дней принесла мне книгу с репродукциями картин знаменитых художников, которые я в течение нескольких месяцев срисовал. Самые удачные мои копии висят до сих пор в маминой спальне, и мои друзья утверждают, что это глупо, потому что там могли бы висеть гораздо лучшие картины.
Одним словом, живописью я увлекся серьезно. Каждую неделю ездил с мольбертом и красками на природу, представляя себе, что я знаменитый пейзажист.
В школе я охотнее всего рисовал на уроках русского языка. Вовсе не из-за того, что предмет мне не нравился, а потому, что учительница русского так и просилась на картину. Сейчас я уже едва ли могу ее достоверно описать. Знаю только, что ее лицо и фигура были сложены из кривых линий, которые не давали мне покоя и заставляли меня создавать всё новые и новые этюды. Учительница очень быстро обнаружила, чем я занимаюсь. Несколько раз делала мне замечания, но тщетно. Наконец однажды ее терпение кончилось. Это мирное и доброе существо остановилось надо мной, лицо ее покраснело, она замахнулась на меня рукой. Я видел, как ее рука трясется от гнева. Я сказал: «Если Вам от этого станет легче, то стукните меня…» Не стукнула, а схватилась за голову, потом забрала все мои рисунки, которые лежали на парте, и выбежала с ними из класса. На следующий день к директору был вызван отец, что нагнало на меня большой страх. Я ждал отца за дверью, но это меня не устраивало, и я приложил ухо к замочной скважине. Я довольно отчетливо услышал строгий голос директора: «Посмотрите, как он нарисовал ту кобылу… Вы знаете, как трудно нарисовать голову коня? Да, и скажите ему, пусть он всё-таки будет более внимателен на уроках русского».
Тем временем дома в ящике росли кипы рисунков, а за шкафом – холстов. Мой классный руководитель в выпускном классе хлопал меня по плечу и закрывал глаза на ту бессмыслицу, которую я творил в письменных работах по математике. Даже и отец понемногу начал смиряться с той мыслью, что из меня получится «художник», и пытался найти смысл в моих картинах. Однажды его вызвали в школу. Тщетно я пытался догадаться, что из моих проделок обнаружилось на этот раз. Когда глава семьи вернулся домой, настало долгое неловкое молчание. Потом мне объявили, что я буду поступать в УМПРУМ (художественное училище в Праге – прим. пер.). Я был вне себя от радости и даже едва не обещал отцу, что к занятиям живописью в качестве хобби добавлю изобретение разных полезных устройств.
Вскоре настало время вступительного экзамена. Помню только то, что утром я тщательно вымылся и надел костюм, который мне разрешалось носить только по воскресеньям и праздникам. Потом мне позвонил Олда и долго шепотом наставлял меня, чтобы я как следует запомнил, что буду рисовать, потому что это наверняка будет обнаженная модель, и я потом буду должен всё ему подробно описать. Наконец я с сильно бьющимся сердцем сел в трамвай. Мне казалось, что все люди надо мной посмеиваются.
По широкой лестнице я вошел в здание УМПРУМ и затем в помещение, которое было указано на письменном приглашении. Я огляделся вокруг, не увижу ли какую-нибудь обнаженную модель, но в помещении все были одетыми и такими же бледными, как и я. Кроме пары отупело-равнодушных лиц, которые появляются здесь каждый год снова и снова – как я узнал позже.
В помещении стояло много настоящих мольбертов, и на каждом лежал ослепительно белый лист бумаги. У меня горели уши, когда я встал к мольберту и трясущимися пальцами вытащил из кармана мягкий карандаш.
Потом вошел какой-то профессор. Положил на стол у окна большой старый потертый ботинок с акульим языком и гвоздиками, с оборванными шнурками, и предложил нам приняться за рисование.
Сначала я был разочарован из-за Олды, но потом хорошенько рассмотрел модель и начал рисовать. На нее падал мягкий свет утреннего солнца, и мне показалось, что этот измученный ботинок задрожал и уснул заслуженным сном. Так я его и нарисовал: порванный, запыленный, блаженно спящий в милосердном свете утреннего солнца, ботинок как бы после большого кутежа, после которого он уже, наверное, не очнется.
Когда я рисовал, я совершенно забыл о том, что этот ботинок будет решать мою судьбу, и о том, что моя мама дома нервно теребит платок.
Закончив работу, я был убежден, что до сих пор ничего еще мне не удавалось так хорошо. Это чувство я помню очень хорошо, потому что оно потом часто повторялось на сцене перед микрофоном, когда был какой-то важный для меня момент и я сильно волновался.
Я полюбовался своим произведением, написал в уголке «Карел Готт» и отдал листок. Потом снова появился профессор, вошел в помещение, собрал стопку работ и сказал, что вечером объявит нам результаты.
Потом был долгий теплый полдень, я бродил по берегу Влтавы, засунув руки в карманы, и с легким сердцем считал ворон. Разумеется, я был уверен, что мне остается только зайти вечером за зачетной книжкой и расписанием на следующую неделю.
Мы собрались в помещении, где были парты и доска, вплотную друг к другу, много десятков претендентов. Внезапно я осознал, что из этой массы людей через минуту будут выбраны всего лишь несколько человек, и у меня по спине пробежал холодок.
Невзрачный профессор, которого я утром как следует не рассмотрел, начал мне напоминать палача Яна Мыдларя с картины. Я начал кусать губы, когда он вытащил из кармана сложенный лист бумаги с именами принятых на первый курс. Когда он дочитал список, в помещении настала гробовая тишина, и я почувствовал, как жизнь впервые дала мне пинка большим старым поношенным ботинком с акульим языком и гвоздиками, ботинком, который будто только что пробудился к жизни после большого кутежа.


Дома мне не пришлось ничего говорить, и мама уничтожила последний кусочек вышитого платочка. Отец, не произнеся ни слова, подошел к шкафу, в котором пылились справочные пособия, вынул их и молча бросил передо мной на стол. Потом произнес краткую, но емкую речь, против которой нечего было возразить.
Вскоре одним прохладным утром я стоял с чемоданом в руке на перроне Главного вокзала, где собралась стайка пятнадцатилетних верзил, у которых душа ушла в пятки, хоть они и покуривали с бесстрашным видом. Я внимательно смотрел на них и думал о том, как глупо и бессмысленно садиться вместе с ними в поезд и ехать куда-то в Хеб, где из меня через три года получится электрик.
Но на дальнейшие размышления у меня не было времени. Появился какой-то «фельдфебель» в кожаном пальто и сказал мне: «Выплюнь жвачку и встань с остальными». Высоким пронзительным голосом «фельдфебель» зачитал список имен, в котором мое имя на этот раз, к сожалению, было. Родители вытащили носовые платки, а мы сели в поезд, который через несколько минут исчез в виноградском туннеле. Я ходил по коридору и заглядывал в купе, раздумывая, куда присесть. В одном купе уже резались в карты. После грустного расставания это мне показалось несколько циничным, и туда я не сел. В следующем купе кто-то развернул на коленях сверток с двумя копчеными селедками, а остальные зажали носы. И это купе меня не привлекло. В третьем купе сидел один парень, играл на гитаре и пел «Так хотеть пить может только сенбернар или старый Том». В это купе я вошел.
На вокзале в Хебе было пустынно. Когда мы вышли из поезда, никто нас не встречал. Мы отправились в интернат за городом, который, по словам «фельдфебеля», должен был стать нашим вторым домом. Я ждал, не объявит ли «фельдфебель» себя нашим вторым отцом, чтобы нам веселей шагалось.
В интернате нас встретили шницелем и торжественной речью. И то, и другое было на уровне и наполнило нам голову и желудок. Из речи я узнал, что я – это будущее народа, и что я решился на что-то такое, на что у буржуазных неженок никогда бы не хватило отваги. Во время этой речи совесть говорила мне, что я не решился на это сам, и мне казалось, что шницель я не заслужил. Остальные чувствовали себя героями, потому что это были большей частью добровольцы. После этого мы разместились в общежитии. Товарищ по купе сел на кровать, взял гитару и до вечера пел «Я бы снял себе дом с флюгером на крыше…»
А потом потянулись дни, похожие один на другой. Дни, к которым я не был готов и должен был привыкать. Не обошлось без вздохов, а порой и без тайных слез.
Потихоньку я прокладывал себе дорогу от побудки и утренней зарядки к первым опытам сверления, подпиливания, обточки и шлифовки, постепенно я привык к тому, что в руке у меня вместо кисти отвертка, а передо мной вместо холста – цеховой станок. Привыкал я и к тому, что по городу ходим в шеренге по три и люди на нас оглядываются. Ходили мы так каждый день, через весь город до фабрики и обратно, я рядом с товарищем по купе, с гордо поднятой головой, пели «Как я люблю мохнатый кактус» и оглядывались на девушек.
Почти каждый день после обеда за нами приезжал грузовик и отвозил всех нас в поле, где мы рвали лён, курили сигареты и бессовестно хвалились один перед другим. Время бежало от понедельника к понедельнику, и порой мир казался довольно-таки сносным.

В следующих строчках я хочу рассказать о первом нежном чувстве, которое зародилось в сердце пятнадцатилетнего ученика и наделало там большой переполох.
На первые свидания я ходил каждую среду с трех до пяти часов, потому что это было личное время, когда разрешалось выходить за покупками, как было указано в распорядке дня. Из-за неприятного расхождения между желанием что-то купить и содержимым карманов каждый из нас в свободное время с большей охотой либо бродил по городу, глазея по сторонам, либо смущенно пытался флиртовать. И я в этом не отличался от своих товарищей. В один прекрасный день оказалось, что со мной рядом идет улыбчивая блондинка, которая воплощала в себе всё, о чем до той поры я мог только мечтать. С того момента моя рабочая неделя превратилась в царство мечтаний и безумных фантазий, из которых меня время от времени вырывало либо ругательство, либо подзатыльник, в зависимости от того, что именно я сломал или испортил. Но я терпел всё с наивной радостью, потому что терпел ради Нее. Я представлял себе, что проживаю тяжелый период своей жизни в изгнании на Дьявольских островах, хозяева которых не скупятся на побои, откуда я каждую среду убегаю наперекор колючей проволоке и вооруженным стражам на свободу, за любимым существом. Когда я задавал себе вопрос, почему я каждый раз возвращаюсь назад, этот роман я заканчивал и представлял себе что-то другое.
Ту девушку звали Власта. Она училась в «одиннадцатилетке», и ее деликатные манеры и поведение были по моим представлениям идеальной основой для счастливого супружества. Однако нашим отношениям не суждено было развиваться так идеально. Виноват во всём был я сам. Прежде всего, я не сказал ей, что я из интерната, где учусь на электрика. Я представился ей как актер театра и кино. Когда она спросила меня, почему она никогда не видела мое лицо ни в одном фильме или спектакле, я сказал ей, что только что вернулся из заграницы, а в Хебе я просто отдыхаю. На свиданиях я описывал ей разные случаи на киностудии и свои первые «артистические» успехи, и так далеко уносился на крыльях своей юношеской фантазии, что Власта глядела только на меня и на мой поношенный пиджак, пиджак звезды, в карманах которого она грела руки, когда становилось холодно. А я всё говорил и говорил, при этом внимательно избегая мест, где мы могли бы остаться одни, потому что я знал из книжек, что в таком случае должен буду ее поцеловать – а я не знал, как это делается. Ребятам в интернате я, наоборот, до поздней ночи рассказывал о поцелуях, которыми она меня осыпала, и о своей большой любви, что вызывало нескрываемое восхищение. На несколько недель я отождествил себя со своим кумиром Олдржихом Новым, который тогда для меня символизировал верх мужского совершенства, а временами я даже чувствовал превосходство над ним.
Однако моя первая «звездная» карьера не продлилась долго и закончилась одновременно с первой любовью. Товарищи однажды остановили в городе мою избранницу и всё обо мне рассказали. С того дня каждую среду я проводил свободное время в полях, глотая горькие слёзы. Там я простудил почки и серьезно заболел. Несколько осмотров врачей, переписка с родителями и разговор с директором интерната привели к тому решению, что по состоянию здоровья дальнейшее обучение я буду продолжать в Праге.
Я стоял над чемоданом, собирал вещи, и мне казалось, что этот год в Хебе прошел слишком быстро. Вдруг мне стало грустно при мысли, что через минуту я попрощаюсь с интернатом, что уже никогда больше не пройду через весь город в шеренге по три, и что закончились соревнования по дерганию льна. Товарищ по купе сидел на своей кровати и не играл. Мне казалось невероятным, что мы уже никогда больше не споем с ним вместе. Когда я собрал все вещи и в шкафу не осталось ничего, чем можно было бы оттянуть время, мы посмотрели друг на друга и сказали – «пока». Он молча подал мне свою гитару и сказал: «Теперь она твоя…»
Я медленно шел к воротам, держа в одной руке чемодан, а в другой гитару, и на душе у меня была печаль. Когда у ворот я поднял глаза, передо мной стояла… Власта. Меня обдало жаром, захотелось убежать, но бежать было некуда. Она подошла ко мне, поцеловала меня в щеку и сказала, что по-прежнему меня любит…
Я уезжал в Прагу с убеждением, что женское сердце намного лучше и благороднее мужского. И до сих пор я в этом убежден, хотя мою первую любовь безвозвратно унес ветер и я больше никогда ее не видел.
Прикрепления: 0213695.jpg(54Kb) · 4053586.jpg(49Kb)
 
Наталья-Массква Дата: Вторник, 05.07.2011, 01:13 | Сообщение # 2
Priznivec
Группа: Администраторы
Сообщений: 165
Статус: Оффлайн
Аня,я радуюсь,как дитя,что могу читать книгу Карела! Просто-мечта)))
Спасибо огромное!
Буду ждать продолжения.
Прекрасный перевод и хорошо написано,ярко,с юмором.
А у него одна книга или ещё есть?
И иллюстрации замечательные.Я бы с удовольствием купила книгу-детскую или иную-с иллюстрациями Карела))
 
annyusha Дата: Вторник, 05.07.2011, 01:27 | Сообщение # 3
Priznivec
Группа: Администраторы
Сообщений: 107
Статус: Оффлайн
Сам он написал только одну. В 90-х вышла еще книга "Jak to vidí Gott", но та уже не так интересна, просто как сборник интервью, вопрос-ответ. А эта действительно шедевр:)
Спасибо за поощрение, буду переводить дальше.
 
mummi Дата: Вторник, 05.07.2011, 03:08 | Сообщение # 4
Priznivec
Группа: Администраторы
Сообщений: 524
Статус: Оффлайн
Ура, продолжение!!! Прекрасный перевод, большое тебе спасибо! И, конечно, Карелу за такую яркую и талантливую книгу. Эпизоды о походе на Север, поступлении, поездке в Хеб непередаваемо хороши:) А когда прочла о заколках, сразу вспомнила интервью, где он в красках рассказывает об одном из любимых развлечений Шарлотки и Нелинки: как они обожают по-всякому его причесывать и украшают прически бантиками и собственными заколками:)))

Из мечты тоже можно сварить варенье. Надо только добавить фруктов и сахара.(с)
 
svi25 Дата: Вторник, 05.07.2011, 03:16 | Сообщение # 5
Priznivec
Группа: Модераторы
Сообщений: 107
Статус: Оффлайн
Какая прелесть!
СПАСИБО!!! flower
 
annyusha Дата: Воскресенье, 10.07.2011, 14:28 | Сообщение # 6
Priznivec
Группа: Администраторы
Сообщений: 107
Статус: Оффлайн
Продолжение читайте на соотвествующих постоянных страницах.

Добавлено (10.07.2011, 14:28)
---------------------------------------------
По просьбе Наташи выкладываю и на форуме. хотя не знаю, есть ли смысл дубляжа. Если на том фоне читать труднее, это плохо, ведь там же основные страницы, на форум не все полезут.

В Праге меня принял в свои объятия родной дом, я жил под знаком домашней кухни и своих любимых пластинок, которые я слушал до поздней ночи на старом проигрывателе марки «Супрафон». Эта дурная привычка «ночной музыки» у меня не только осталась, но и с годами выросла до таких размеров, что родители никогда не ложились спать, не заткнув уши ватными тампонами. Все свои любимые песни с пластинок я разучил на гитаре и начал их петь. В то время у меня уже не было проблем с мутацией голоса, и внезапно я почувствовал, что пение доставляет мне большое удовольствие. Итак, настало время, когда я начал петь буквально везде. На улице, в ванной, на заводе. Именно там я впервые получил приглашение выступить перед публикой. Мои новые коллеги каждую субботу превращались в раздевалке из замызганных подмастерьев в «крутых» парней в высоких ботинках и широкополых шляпах и начинали говорить на языке, которого я не понимал, так как в нем были такие слова, как «лагерная стоянка» и «Лука под Медником» (деревенька, через которую проходит железная дорога из Праги до Черчан – прим. пер.). Я был удручен тем, что все они едут куда-то далеко, а я на это не годен, поэтому меня не берут. В то время в моем каждодневном репертуаре были песни с первой большой пластинки, которую я у кого-то достал. На этой пластинке пели Луи Армстронг и Элла Фитцджеральд, и я научился их обоих точно копировать. Это, наконец, сломало барьер. Взяли меня с собой, и я, безмерно счастливый, поехал. Взятый взаймы рюкзак грел мне спину, а в руке я сжимал гитару, которую мне подарил товарищ. Когда мы вышли из поезда, пошли пешком через лес на поляну, где уже был разожжен большой костер, вокруг которого сидело много людей. Женщины, одетые в грубые рубашки и высокие ботинки, варили в котлах еду. На мужчинах были широкие пояса, они выглядели отважными храбрецами. В тени высокой пихты стояла медная кружка, и я приблизился к ней, чтобы тайком попробовать. Но в ней было только выдохшееся пиво.
Когда стемнело и все уселись к огню, появились гитары и губные гармошки. Началась программа, которая длилась несколько часов. Я услышал десятки прекрасных песен, которые трогали душу. Когда пришла моя очередь, я бесстрашно встал в центр круга и начал петь. Впервые я почувствовал, что глаза всех людей устремлены только на меня, и что никто не издаст ни звука, чтобы не мешать слушать. Мне это было приятно, а когда раздались громкие аплодисменты, мне захотелось повторить свое пение снова и снова. Потом целую неделю на заводе я не мог думать ни о чем другом.
Однажды у меня разболелся зуб. Он болел так, что мне казалось, что у меня лопнет череп. Я ушел из цеха и, как помешанный, бродил по заводскому двору в надежде разогнать боль ходьбой. Чтобы заглушить боль, я зашел в столовую и залпом выпил холодное пиво. После этого я безжизненно опустился на стул, и мне сделалось плохо. Тут кто-то положил мне руку на плечо. Я оглянулся и увидел ангела с голубыми глазами в платье в цветочек. Она улыбнулась и велела идти за ней. Я встал и позволил вести себя, как ребенка. Глядя на нее, временами я забывал и про боль. Она привела меня к заводскому медпункту, куда я дошел бы и без нее, если бы мне не мешал страх перед зубным врачом. Постучала в дверь, я мужественно вошел и сел в кресло. Когда стало очень больно, я не издал ни звука, потому что знал, что за дверью она меня ждет.
Она работала в канцелярии у ворот, поэтому я стал ее называть «девушка из южного блока».
Мы встречались каждый день. На этот раз я уже ничего не выдумывал и не подражал Олдржиху Новому. Она говорила со мной о книгах, которые прочитала, а я не переставал удивляться, сколько всего печатается, о чем я не имею представления. На концерты она ходила с родителями, так что мне не оставалось ничего другого, как только вслух сожалеть о том, что не могу пойти с ней. Поэтому я долго не осмеливался поставить ее перед тем фактом, что обладаю голосом, который очень хорошо подходит для туристических песен, и что я завсегдатай кафе «Влтава», где играет оркестр Карла Краутгартнера.
Там, во «Влтаве», я, конечно же, забывал обо всем. О заводе и о «девушке из южного блока», о бригадире, которого называли «старый барс» и который каждый день мучил меня вопросами, как далеко продвинулись мои отношения с «девушкой из канцелярии».
Музыка лилась со сцены, как ожившая картина того, что я и другие посетители раньше могли воспринимать только с иностранных пластинок. Краутгартнер играл великолепный «диксиленд», который тогда был для нас таким же открытием, как позже рок-н-ролл. Целыми часами я слушал его изобретательный и виртуозный «альт», чередующийся с восхитительным грубым голосом Лудка Гулана, поющего контрабасиста, который вскоре стал кумиром пражских фанатов джаза.
Будучи верен своей непоследовательности (забыл вам сказать, что тем временем я успел увлечься игрой на гармони, а также велогонками), я решил теперь, что стану знаменитым контрабасистом. Немного помедлив, я набрался смелости и однажды пришел к Лудку Гулану за кулисы. Он испуганно посмотрел на меня, а когда я выдавил из себя вежливый вопрос, не сжалится ли он надо мной и не возьмет ли меня в ученики, он погрустнел. Этим своим извиняющимся тоном, который я потом так хорошо узнал и за который его люблю, он объяснил мне, что хотя он и музыкант, но точно не педагог. Он очень сожалеет, но с этим ничего не поделаешь, так что просит меня на него не обижаться.
К этому времени музыка меня совершенно очаровала. Только я еще не определился с тем, посвящу ли себя пению или игре на инструменте. Чтобы разобраться, я нашел себе педагога и начал ходить на уроки, на которых я научился только обхватывать контрабас – что позже мне пригодилось. Одним словом, с уроками я очень быстро покончил, хотя дома зубрил гаммы и аппликатуру (способ расстановки и порядок чередования пальцев при игре на музыкальном инструменте – прим. пер.), будучи твердо убежден, что что-нибудь из меня получится. Однако получалось только с трудом выдержать пол-урока, после чего я начинал упрашивать учителя, чтобы тот завел мне послушать пластинку. Однажды это сыграло решающую роль. Он включил какую-то запись Стэна Кентона, где контрабасист исполнял прекрасное длинное соло. Когда пластинка доиграла, я обнаружил, что тщетно пытаюсь удержать пальцы на грифе. В этот момент я решил, что контрабасом больше заниматься не буду.

У «старого барса» была деревянная кружка в виде бочонка, из которой он пил пиво. Кружку он оставлял в цеху, и никому не разрешалось ее мыть, чтобы пиво не потеряло вкус. С этой кружкой он каждое утро посылал меня в столовую. А у меня каждый раз было сильное искушение вымыть эту вонючку и таким образом отомстить ему за вопросы о «девушке из южного блока».
В то утро, когда я осознал, что из меня никогда не выйдет контрабасист, мне было очень грустно. Я не знал, как справиться с тем особенным чувством, которое охватывает меня всякий раз, когда я слышу хороший джаз и какая-то сила вынуждает меня присоединиться к нему, а не стоять соляным столпом. Я шел с кружкой за пивом, размышлял и вдруг увидел на дверях столовой объявление: «СВОБОДНЫЕ ТРИБУНЫ – это возможность для каждого». Из афиши я узнал, что могу спеть с настоящим оркестром. Причем перед публикой – а кроме того, могу выиграть книгу. Наверное, это был тот момент, в который, собственно, всё и началось. Я никому ничего не сказал. В один прекрасный день я взял гитару, взобрался на сцену, о которой шла речь в объявлении, представился в микрофон как Карел Матейчек, оперся ногой о стул и запел. Это была песня из какого-то вестерна (если уж свободная трибуна – значит, свободная). Я обогатил песню не только йодлем и скэтом (джазовая импровизация без слов, в которой голос имитирует звучание музыкального инструмента – прим. пер.), но еще и копировал Эллу Фитцджеральд и Армстронга. Чтобы зрители не заскучали, я сопровождал исполнение такими телодвижениями и гримасами, как у негритянского шамана. Помню, что тогда я чувствовал себя на сцене гораздо более раскованно, чем сейчас. Конечно же, я увлек публику в большей степени своим «обезьянничаньем», чем пением. Этот конкурс я выиграл. В блаженном восторге я получал награду – книгу о комсомольцах.
Так я впервые почувствовал, что такое успех на сцене, впервые у меня появились поклонники и почитатели. Их было всего несколько человек, но когда кто-то из них узнал меня на улице, мне было приятно, что Матейчека узнают, хоть я и покраснел. Не знаю, почему я представился именно так. Наверное, из-за «девушки из южного блока», или из-за родителей. Но это было напрасно – псевдоним долго не просуществовал. Вскоре всё открылось и закончилось мучительными неприятностями. Главным образом дома. Отец сказал, что теперь ему ясно, что мое будущее – это виселица, и он не собирается молча смотреть на мою погибель. Мать на этот раз молчала, было похоже, что Матейчек – это и для нее уже чересчур. «Девушка из южного блока» несколько дней не показывалась. Я думал, это конец. Однако потом она все-таки пришла и принесла мне вырезку из газеты. Там было написано, что доктор Ян Пикса организует конкурс для молодых певцов под названием «Ищем новые таланты». Так я во второй раз в жизни пришел к заключению, что девушки гораздо лучше и мудрее, чем можно было бы от них ожидать, поэтому никогда не дам их в обиду.
Это было осенью 1957 года, я заканчивал второй год обучения в «ЧКД-Сталинград» (крупнейший машиностроительный завод в Праге – прим. пер.). Я долго думал, участвовать в конкурсе или нет. У меня было предчувствие, что если станет известно, что я опять где-то выступаю, это может иметь нехорошие последствия. Но наконец я сказал себе, что это уникальный шанс, – и пошел.
Первым сюрпризом для меня было то, что выступления участников конкурса сопровождал оркестр Карла Краутгартнера. Когда я пришел на репетицию, то почувствовал себя почти как дома, потому что музыканты знали меня как заядлого любителя музыки из «Влтавы» и были со мной очень приветливы.
Второй неожиданностью было то, что я провалился. Однако после конкурса ко мне подошел Карел Краутгартнер и сказал мне, что ему мое выступление понравилось и он приглашает меня в следующую среду выступить с его оркестром во «Влтаве».
Это значило для меня больше, чем если бы я выиграл полный чемодан книг.

Среды во «Влтаве» были отведены для гастролирующих певцов. Для меня они стали моими средами. В такие дни мне казалось, что мне принадлежит весь мир, за исключением «девушки из южного блока», которая каждый раз танцевала с кем-то другим и, конечно же, совсем не замечала, как публика мне аплодирует.
Целую неделю я с нетерпением ждал среды, включая и выключая в цеху электромоторы по команде бригадира, который с видом знатока непрестанно давал мне советы, как устроить так, чтобы ту «девушку из канцелярии» навеки привязать к себе.
Я решил послушаться его советов. На следующий вечер я купил два билета в кино – для родителей. Вечером я ожидал прихода своего ангела с голубыми глазами. Все произошло, как в банальном фильме. Я заботливо убрался в квартире, открыл бутылку дешевого вина и перелил его в бутылку с этикеткой более дорогой марки. Потом я приготовил свою лучшую пластинку Луи Армстронга и стал нетерпеливо поглядывать на часы. Я представлял себе, что, когда она придет, буду с ней невероятно любезен и извинюсь за то, что мало уделял ей времени, будучи всецело поглощен музыкой. Решил даже, что дождемся родителей и я представлю ее им. Однако такой возможности мне не представилось, потому что «девушка из южного блока» не пришла. Не появилась она и на следующий день, а когда я позвонил ей по телефону, она разговаривала со мной совсем иначе, чем раньше. Ее милый и добрый голос звучал холодно и резко. Она сказала, что нашла себе нового друга, и велела мне оставить ее в покое. Так у меня осталась только гитара от товарища по купе. И надежда на то, что в следующую среду в кафе встану у микрофона и выскажу свою печаль в песне. От этого мне непременно станет легче. Между тем я оставался верен «Влтаве» как постоянный слушатель. Каждый понедельник там выступал «Аккорд клуб», небольшая группа музыкантов и певцов. Из них особое внимание на себя обращал симпатичный улыбчивый контрабасист, который много раз в течение вечера вставал к микрофону и в качестве певца имел большой успех. Он отличался тем, что пел абсолютно не поставленным голосом. Однако он привлекал слушателей своей искренней манерой и особенно остроумными текстами, что в то время было совершенно уникальным явлением. О нем было известно только то, что большую часть текстов он пишет сам и что зовут его Иржи Сухи. Я хорошо запомнил его тогдашние выступления по двум причинам. Во-первых, потому что, когда он пел, я ощущал в зале особую, неведомую мне доселе атмосферу. А во-вторых, потому что он был вторым человеком после Лудка Гулана, которого я попросил поучить меня игре на контрабасе и который так же вежливо, как и Гулан, отказался.
Карел Краутгартнер неизвестно почему вдруг решил уйти из кафе «Влтава». Одни говорили, что хочет отдохнуть какое-то время, а потом снова вернуться. Другие утверждали, что у него далеко идущие планы. Для меня это означало, что я внезапно остался без каких-либо перспектив. Я не верил, что в обозримом будущем может появиться что-то новое.
Однако судьба надо мной сжалилась, при этом отняв у моих родителей последнюю надежду на то, что я наконец начну вести «солидный» образ жизни.
Во «Влтаве» мне объявили, что теперь там будет выступать оркестр Ярослава Малины, и предложили мне ангажемент на ежедневные выступления в программе «Влтава вчера и сегодня».
Начался суровый для меня период, когда я до поздней ночи выступал в кафе или возвращался с гастролей, спал несколько часов и утром вставал на работу.
Меня манили аплодисменты публики, о которых я вспоминал, когда утром в полусне брел, пошатываясь, из спальни в ванную и срывающимся голосом желал маме доброго утра. Я думал о публике, совсем непохожей на ту, которую я знал раньше. Эта публика ходила во «Влтаву» или «Редуту» ради музыки, которую в то время не передавали по радио и не издавали на пластинках, хотя она наполняла собой и восхищала весь мир. Все, кто тогда с таким восторгом окунулся в новую музыку, будь то Иржи Сухи, супруги Содомовы или позже Вальдемар Матушка, вдохновлялись настроениями публики и ни за что на свете не отказались бы от этого нового течения в музыке.
Так, питаясь едой в заводской столовой и атмосферой свинга во «Влтаве», я дождался свидетельства об окончании обучения на заводе и нескольких одобрительных слов дома. В то время я уже выступал с новым оркестром, который создал для «Влтавы» Никола Янев. Он открыл двоих молодых музыкантов, которые позже стали ядром оркестра Фердинанда Гавлика в «Семафоре», а еще позже – оркестра театра «Аполло», где аккомпанируют мне и по сей день. Чернявый, глазастый контрабасист, семнадцатилетний Антонин Гондолан быстро снискал популярность благодаря своей выдающейся игре на контрабасе и невероятному множеству родных и двоюродных братьев, которые приветствовали его в каждом городе, где он гастролировал. Кстати – он зарекомендовал себя весьма оригинальным способом. Мы репетировали новый репертуар для кафе «Зимний стадион», где я выступал какое-то время с оркестром Николы Янева. Капельмейстер раздал ноты своей песни, и музыканты начали играть. Тонда внимательно смотрел в ноты и играл великолепно. Мы все были очень довольны тем, какое подкрепление получил оркестр, и особенно молодой капельмейстер. Однако, забирая ноты с пюпитров, он от удивления потерял дар речи. Всё это время ноты на пюпитре Тонды Гондолана были перевернуты, а он играл просто так – на слух.
Второй музыкант был еще моложе контрабасиста, однако уже имел репутацию исключительно одаренного джазового музыканта. Уже несколько раз на тот момент он выступал с Карлом Краутгартнером. Это был пианист Рудольф Рокл.
В «Зимнем стадионе» мы играли перед столиками с едой. В то время я уже начал тайком мечтать о новом театре, который появился в Праге и популярность которого быстро росла. Этот театр начал представлять на своей сцене песни, спрос на которые постоянно рос. Музыку для этих песен частично выбирал из иностранных источников, а частично поручал для себя писать тогдашнему пианисту «Латерны магики» Иржи Шлитру – не кто иной, как Иржи Сухи. Полноценные программы, рассчитанные на целый вечер, перед публикой, которая не танцует и не поедает шницели, – это намного превосходило концерты во «Влтаве» и «Редуте». В кафе я уже не чувствовал такого удовлетворения, как раньше. Публику, особенно молодую, пленили два новых имени – «Семафор» и Вальдемар Матушка. И для меня они стали на какое-то время недостижимым идеалом.
Сочетание пения в кафе и работы на ЧКД становилось всё менее идеальным и приносило мне всё больше неприятностей, как дома, так и на заводе. Восемь часов, проведенных в репетиционном зале, каждый день чередовались с бесконечными секундами и минутами, в течение которых мне приходилось выслушивать десятки замечаний и насмешек. Это стало отравлять работу, которая сначала мне довольно-таки нравилась. И друзья из оркестра, очевидно, увидели в моем пении резкую перемену к худшему, так как однажды отвели меня в сторонку и сказали мне: «Ты должен решить. Или завод – или микрофон. Иначе из тебя не получится ни певец, ни электрик». При этих словах сердце у меня ёкнуло, потому что эта мысль уже давно сидела у меня где-то в подсознании, но я не хотел себе в этом признаться. В эту минуту я осознал, что уже давно сам собой недоволен.
Я ходил, опустив голову, и раздумывал. Бросить пение? Этой мысли я не допускал ни на секунду. Я уже пал жертвой музыки. Бросить завод? Этого я вообще не мог себе представить. Я знал, что бывало с теми, которые хотели исчезнуть вскоре после того, как предприятие потратило три дорогих года на их обучение. Кроме того, мое воображение отказывалось служить мне, когда я пытался представить, как объявлю о своем решении родителям. Когда я в ходе дальнейших переговоров с музыкантами услышал от них: «Всё равно тебе нужно обучение, нужно поставить голос», я принял решение. Брошу завод только в том случае, если меня примут в консерваторию. Если же мне не удастся поступить, с тяжелым сердцем брошу и петь в кафе. По крайней мере тогда мне не придется больше выслушивать сетования матери, которой уже снова успели на меня нажаловаться, что я опаздываю на работу, что слишком долго полдничаю и что я весь перерыв сидел на траверсе и пел…
Итак, настал день, когда я спустился по ступенькам с Карлова моста и нашел дом, где жил профессор, к которому я хотел обратиться с просьбой. На мне снова был выходной костюм, и у меня снова громко стучало сердце, только я был на несколько лет старше и уже не был таким самоуверенным.


Сообщение отредактировал annyusha - Воскресенье, 10.07.2011, 14:32
 
mummi Дата: Воскресенье, 10.07.2011, 14:50 | Сообщение # 7
Priznivec
Группа: Администраторы
Сообщений: 524
Статус: Оффлайн
Огромное спасибо! А почему ты думаешь, что не все полезут? Если закончится эта тема, просто откроем другую с тем же названием:) Смысл дубляжа, мне кажется, в том, что там - возможность почитать, не отвлекаясь на чьи-то комментарии. Ну и компактнее там, конечно. А здесь зато - возможность обсудить, живое общение:)

Добавлено (10.07.2011, 14:50)
---------------------------------------------
По-прежнему захватывающе:) Как жалко, что Карел (пока?) ничего больше сам не написал!


Из мечты тоже можно сварить варенье. Надо только добавить фруктов и сахара.(с)
 
svi25 Дата: Воскресенье, 10.07.2011, 14:58 | Сообщение # 8
Priznivec
Группа: Модераторы
Сообщений: 107
Статус: Оффлайн
Ой, а я только на форуме и читаю.
Пошла смотреть, что там на главной странице есть...
 
Наталья-Массква Дата: Вторник, 12.07.2011, 23:41 | Сообщение # 9
Priznivec
Группа: Администраторы
Сообщений: 165
Статус: Оффлайн
текст нужно выделить и выбрать белый,чтобы читалось ,можно убрать жирный-тонкий так же легче читается,а оглавления-можно повыделять.
Это Ане)) Если будут трудности,зайду попозже-спешу освоить Windous MM-надо наловчиться делать ролики ,слайд-шой..Прогу в компе,наконец-то нашла.Она Лёгкая-советую всем просмотреть-понадобится ещё-у нас специфика такая))))

Написано позже.
Прога очень лёгкая(встроена в Винду,наве у всех),у меня готов черновичок поздравления,хочу у Ани перевод на чешский.Потом сюда на обсуждение и потом на фэйсбуке поздравим)))

Добавлено (12.07.2011, 23:41)
---------------------------------------------
Аня,когда же продолжение!!?? Ждём! Пожаааалуйста smile

 
annyusha Дата: Пятница, 22.07.2011, 20:55 | Сообщение # 10
Priznivec
Группа: Администраторы
Сообщений: 107
Статус: Оффлайн
Перевела еще небольшой кусочек, выклдываю здесь и на главной.
Глава 2.
Пламя свечи. – Не говори «гоп» – пока… – Спасибо дням прекрасным и дням черным. – Пан профессор в «Альфе». – Катастрофа. – «Уходите и больше не возвращайтесь!» – Гастроли в Грузии.
Я спустился к Кампе (живописный островок на Влтаве – прим. пер.) и попал в тихий мирок старинных домов и зелени. С реки доносился шум плотины, сквозь кроны деревьев светило солнце. Мне показалось, что я вдруг очутился далеко от кафе и от джаза, от завода и от дома, и у меня стало очень хорошо на душе. Откуда-то появилась крепкая вера в то, что мое решение правильное и профессор мне не откажет. Он непременно хорошо подготовит меня к вступительным экзаменам в консерваторию. А я эти экзамены сдам и стану знаменитым певцом.
Я вошел в старый дом, и меня окружила тишина. Поднявшись по каменной лестнице, я нажал на кнопку с надписью «профессор Берлик». Мне открыл пожилой приветливый господин и провел меня в красивую комнату со старинной обстановкой. На стенах висели фотографии известных людей с подписями и пожеланиями. Всё это создавало атмосферу торжественности, но вместе с тем спокойствия и безопасности, так что я совсем не волновался. Когда пан профессор попросил меня что-нибудь спеть, я чувствовал, что пульс у меня ровный. Сначала я хотел выдать «Гранаду», которая в то время была пробным камнем для каждого певца в сфере популярной музыки. Потом мне пришло в голову, что она совсем не подходит к этой классической старинной комнате и вообще к атмосфере моего визита. Я запел красивую народную песню «Сидит сокол на клёне». Закончив петь, я напряженно ожидал первых слов профессора. Он улыбнулся и сел за рояль. «У вас довольно красивый голос, – сказал он, – и есть музыкальное чутье. Однако с самого начала хочу вас предупредить, что вы подобны маленькому ребенку, который делает первые шажки и хочет научиться бегать. Вас ожидает страшно тяжелая работа. Решите сейчас, хватит ли у вас на это силы воли. Иначе из вас ничего не получится».
Это звучало сурово. Но я вдруг почувствовал в себе силу, которая, вероятнее всего, зародилась однажды утром после ночи пения в кафе, когда я, невыспавшийся и уставший, стоял над верстаком. Эта внутренняя сила обещала совершить невозможное. Я попросил профессора начать урок немедленно.
Первый урок пения в моей жизни! Священный и прекрасный, до самой смерти его не забуду. За эти первые шестьдесят минут мне стало ясно, что то, чем я до сих пор занимался на сцене кафе, было ни к чему не обязывающей шуткой, не имеющей с пением ничего общего.
Прежде всего я узнал, что вообще не умею дышать. Это меня потрясло. Когда профессор начал мне объяснять, что я должен научиться набирать воздух ни в коем случае не в лёгкие, а намного ниже, где-то в районе диафрагмы, я сам себе показался начинающим факиром. Мне пришлось лечь на землю, а профессор положил мне на диафрагму стопку книг, таких тяжелых, что я едва переводил дыхание. Потом я попытался глубоко вдохнуть. Когда я делал правильный вдох, книги поднимались вверх, а грудная клетка оставалась неподвижной. При неправильном вдохе книги не двигались. К концу первого урока я добился того, что книги поднялись вверх три раза подряд. Я уже был готов торжествовать победу и думал, что сейчас уже будет первая песня. Но не тут-то было. Профессор оставил меня лежать на полу, велел глубоко вдохнуть, зажег свечку и поднес к моим губам. Следующим приказанием было: «Так, а теперь пой и тяни долго одну ноту». Я запел, и пламя свечки начало бешено прыгать. «Плохо, – услышал я. – Пламя должно немного отклониться в сторону и остаться в одном положении. Снова». Я понял, что профессор хочет добиться того, чтобы тон, который я издаю, звучал равномерно, свободно, и, главное, чтобы я легко им владел, что мне никогда и не снилось.
В последующие недели я постепенно и с большим трудом впитывал в себя основы певческой техники, без которых невозможно претендовать на поступление в консерваторию. Уроки у профессора Берлика в то время были одними из немногих светлых пятен в моей жизни. Остальные «пятна» или, скорее, остановки на пути были такими неоднородными и разноплановыми, что в некоторых мне даже стыдно сознаваться. Одним из таких «пятен» был мужской туалет на заводе, куда я брел, сонно пошатываясь, каждое утро после контроля на заводской проходной и где моментально засыпал. Так я наверстывал сон, прерванный дома будильником. Снились мне там прекрасные сны. Но ни в чем нельзя перегибать палку. Вскоре меня выследили, и когда я однажды утром подошел к своей «кабинке», то увидел высверленную в двери дырку для глазка. Меня застали врасплох. Должен признаться, что вскоре после этого я нашел себе другое убежище для отдыха. Как приятно убаюкивало меня гудение станков! Но меня выследили и там, и мне пришлось выслушать много неприятных слов о гуляках и бездельниках.
Не прибавил мне популярности среди старых рабочих и тот факт, что за эти «гулянки» я получал гонорары из того же окошка, к которому каждые две недели выстраивалась очередь за зарплатой. Порой получалось так, что благодаря гонорарам я получал больше них, что им по праву казалось непонятным и несправедливым. Если эта книжка попадет в руки кому-нибудь из них, пусть примут от меня еще одно смиренное извинение. Но иначе не получалось. Петь я должен был, и спать тоже.

Сезон на Зимнем стадионе заканчивался, наступала весна 1959 года, а я заполнил в консерватории анкету для поступающих. Кто-то мне посоветовал пройти также квалификационные экзамены в пражском музыкальном агентстве. На случай провала. Чтобы в крайнем случае я мог заработать себе на жизнь пением в кафе. Милый совет. Наверное, в то время я не подавал особенно больших надежд, потому что подобные советы я получал не однажды и был за них даже благодарен. Ведь никогда не знаешь наверняка, что с тобой будет, поэтому квалификационные экзамены я прошел. (О чем на всякий случай извещаю все кафе и бары).
На этот раз на основе квалификационных экзаменов я получил вечерний ангажемент в кафе «Альфа» на Вацлавской площади, что мне казалось невероятно большой честью – почти как на Бродвее.
Одним словом, я стал профессиональным певцом, получающим пару крон за вечер. Я уже думал о том, как – если меня примут в консерваторию – буду прощаться со «старым барсом» и заводом, как вдруг откуда ни возьмись появилось затруднение в виде незаполненной строчки в анкете, строчки с надписью – заполняет работодатель. Здесь должен быть написан мой приговор. Рекомендуем или не рекомендуем. Анкету работодателю я отдал.
Мне не пришлось долго ждать, вскоре меня вызвали в отдел кадров. Я помыл руки «Солвиной», тщательно причесался и пошел. Идти было недалеко, но, пока я шел, в голове у меня пронеслось столько всего, что этот путь показался мне вечностью. Я знал, что через минуту войду в помещение, где решится, тщетны ли были труды профессора Берлика, напрасно ли я завещал душу черту, одним словом, где станет ясно, придется ли мне в будущем слушаться советов моего доброго отца.
В помещении был длинный резной журнальный стол и мягкие кожаные кресла, у окна стоял, мне кажется, фикус. Когда я вошел и поздоровался, у меня дрожали руки и голос.
В одном из кресел сидел мужчина в скошенном набок берете и держал в руке анкету. Около минуты он молчал, и по его лицу ничего нельзя было определить.
Когда он заговорил, я почувствовал, что у меня подламываются колени.
«Товарищ, – сказал он, – через пять минут я приду посмотреть на твое рабочее место, как ты работаешь. Имей в виду, что никуда оттуда ты не денешься. Государство вкладывает в ваше обучение миллионы, а ты ему отвечаешь на это тем, что хочешь зарабатывать на жизнь кукареканьем в микрофон…» После этого я перестал осознавать смысл его слов. Только удивленно рассматривал скошенный набок берет и кожаные кресла.
По дороге назад я говорил себе: «Этого не может быть! Не может быть!» В отчаянии я зашел в столовую и заказал себе большую кружку рома. Поскольку утром в спешке я не позавтракал, на улице у меня закружилась голова, и я чуть не попал под автопогрузчик. Я услышал отборное ругательство водителя и почувствовал, как меня схватила чья-то рука. «Я вас знаю, – сказал мне незнакомый мужчина. – Если не будете поосторожнее, сломаете себе ногу и не дойдете во «Влтаве» к микрофону». Я ответил ему, что у меня пропало желание вообще подходить к микрофону. Находясь отчасти под влиянием рома, отчасти под впечатлением от разговора в отделе кадров, я рассказал этому симпатичному человеку, какие у меня были планы и что от них теперь осталось. Он слушал меня с улыбкой. Мы шли вместе по заводскому двору, пока не остановились у дверей заводской клиники. Он представился мне как врач-специалист, который два раза в неделю ведет прием на заводе, и добавил, что в свободное время играет на саксофоне в любительском оркестре. Когда он прощался со мной, то сказал мне, чтобы я не терял надежду и навестил его через неделю.
Так судьба послала мне человека, который в нужное время отвел меня от той ржи, в которую я хотел бросить ружье («бросить ружье в рожь» – чешская поговорка, означающая «сдаться, опустить руки» – прим. пер.) и возненавидеть при этом людей и весь мир.
Я навестил его, и мы поговорили о положении в мире и о музыке, о жизни и о любви, одним словом, обо всем, что позволяет людям узнать друг друга ближе. Он сказал, что не успокоится, пока я не найду работу, которая приносит мне удовольствие и которую буду делать по-настоящему с охотой. Он обещал порекомендовать заводскому комитету принять мою просьбу об увольнении и дать мне возможность уйти в консерваторию или куда-либо еще, где пение станет моей единственной профессией. Заводской комитет принял решение в мою пользу. Наступил день, когда я в последний раз вошел в заводские ворота, затерянный в темной массе спешащей толпы. В последний раз я сходил «старому барсу» за пивом, в последний раз помыл руки «Солвиной» и снял рабочий комбинезон. Я уходил с завода, совершенно не зная, что ждет меня там, за его стенами. Сбудется ли всё то, о чем я говорил с доктором, одним из самых мудрых и добрых людей, которых я встречал в жизни. Я рад, что такие люди есть на свете. Я мысленно обещал себе, что никогда не обману его доверие и что сделаю всё для того, чтобы он скоро услышал обо мне добрые вести.
Дома, к моему удивлению, ко всему этому отнеслись довольно спокойно. Вероятно, родные смирились с тем, что со мной никто из них ничего поделать не может.
 
Наталья-Массква Дата: Пятница, 22.07.2011, 22:40 | Сообщение # 11
Priznivec
Группа: Администраторы
Сообщений: 165
Статус: Оффлайн
С удовольствием прочитала .Анечка,ждём продолжения applause
 
annyusha Дата: Пятница, 22.07.2011, 22:58 | Сообщение # 12
Priznivec
Группа: Администраторы
Сообщений: 107
Статус: Оффлайн
Через какие тернии пришлось пройти Карелу, да? Надеюсь, что "завещал душу черту" - это просто фигура речи... По-моему, очевидна Божья рука в его судьбе - он тыкался туда-сюда, а рука свыше его вела...
 
Наталья-Массква Дата: Пятница, 22.07.2011, 23:05 | Сообщение # 13
Priznivec
Группа: Администраторы
Сообщений: 165
Статус: Оффлайн
дааа,я помню ещё те времена))когда комсомольские активисты и якобы давили идеологией на строптивых подростков и не только)))и про "деньги,вложенные в обучение государством".Ужас.
Как хорошо,что Карел не сломался и ,конечно,Бог вёл и ведёт.В противном случае-недолго бы продержался.
 
Faith Дата: Воскресенье, 11.12.2011, 14:35 | Сообщение # 14
Priznivec
Группа: Администраторы
Сообщений: 451
Статус: Оффлайн
annyusha, большое спасибо за перевод! Как попала сюда - сразу же "зависла" именно в этом топике. Необычайно интересно. Не буду оригинальной в своём пожелании - очень жду продолжения )

Žijte dlouze a prosperujte \\//
 
elster Дата: Четверг, 21.03.2013, 00:41 | Сообщение # 15
Priznivec
Группа: Друзья
Сообщений: 622
Статус: Оффлайн
Фантастический перевод! Колоссальная работа во благо поклонников великого певца. Большущее спасибо. Читаю и перечитываю.
 
Форум » Форум для общения фанов » Истоки. Биография Карела Готта » Рассказывает сам Карел Готт: книга Říkám to písní
Страница 1 из 212»
Поиск:

Рейтинг@Mail.ru